Мягко готовлюсь к отпуску — хожу в театры. Хотелось бы сказать: отдыхаю от работы. Но, кажется, психотерапевт все равно везде видит отношения (профдеформация).
Сходил на спектакль «Папа» в Театре Ленсовета по пьесе Флориана Зеллера.
Сергей Маковецкий в роли отца — бесподобен. Есть актеры, которые не просто играют роль, а как будто позволяют тебе оказаться внутри чужого распада. Не наблюдать со стороны, а на какое-то время потеряться вместе с героем. Это было очень точно. Очень больно. Очень человечески.
Деменция на сцене показана не как медицинский термин. А как мир, в котором то вспыхивает ясность, то снова все рассыпается. Только что человек был остроумным, колким, живым — и вдруг уже не помнит, кто перед ним. Где он. Который час. Чья это квартира. Почему исчезли часы. Почему дочь говорит то одно, то другое.
И страшно даже не то, что он забывает. Страшно, что он сам чувствует: что-то происходит. Что-то ускользает. Но удержать это невозможно. Как будто мир каждый раз собирается заново — и каждый раз немного иначе.
Я смотрел и думал не только о н-м. Я думал о его дочери. О ее партнере. О сиделках. О тех, кто рядом с человеком, который болеет не один.
Потому что деменция — это болезнь не только памяти. Она меняет все поле вокруг человека. Меняет дом, режим, разговоры, планы, близость, раздражение, вину, терпение. Меняет тех, кто любит.
Любящий человек часто оказывается в невозможном месте. Он хочет быть рядом. Хочет сохранить достоинство близкого. Хочет не предать. Хочет выдержать. Но вместе с этим он устает. Злится. Пугается. Срывается. Стыдится своей злости. Мечтает о свободе — и тут же ненавидит себя за эту мысль.
И вот здесь возникает очень трудный вопрос. Если я больше не могу — это значит, что я меньше люблю? Если я признаю, что мне нужна помощь, что дома уже небезопасно, что специальных людей и специального места может быть больше, чем моей одной преданности, — это предательство?
Или, может быть, иногда любовь как раз и состоит в том, чтобы перестать героически разрушаться?
В спектакле дочь набирается мужества принять решение. Не простое. Не красивое. Не такое, после которого сразу становится легче. Решение в котором есть вина. Грусть. Облегчение. Стыд за облегчение. И, возможно, какая-то взрослая честность.
Потому что любовь не всегда выглядит как «я все выдержу сама». Иногда любовь — это признать: я не всесильна. Я не могу заменить врачей, уход, безопасность, постоянное присутствие. Я могу любить, но не могу одна удержать распадающийся мир другого человека.
Мне кажется, спектакль «Папа» именно об этом. Не только о деменции, не только о старости. А о том, как страшно терять того, кто еще рядом. Как больно быть неузнанным собственным отцом. Как мучительно видеть, что любимый человек постепенно становится другим — и все равно где-то внутри остается тем самым.
И еще о том, что помощь — это не всегда спасение в привычном смысле. Иногда помочь — значит не удерживать любой ценой. Не доказывать свою любовь через жертву. Не оставаться в одиночестве с тем, что уже больше тебя. А признать реальность. Даже если она невыносима.
И где-то в этом особенно больно звучит простое: «Я хочу домой». Только дом здесь уже не совсем квартира. Дом — это память. Узнавание. Свои часы. Своя дочь. Свое имя. Та внутренняя территория, из которой болезнь постепенно выселяет человека.
Я вышел из театра с тяжестью и благодарностью. За игру Маковецкого и артистов. За тишину в зале. За эту странную театральную возможность — безопасно прикоснуться к тому, о чем в жизни часто страшно даже думать.
И с вопросом, на который нет одного правильного ответа: где заканчивается забота и начинается самопожертвование? И как любить человека, не исчезая рядом с ним самому?