Посмотрел новую «Одиссею». И поймал себя на том, что фильм зацепил меня не спецэффектами, не масштабом, не знакомым с детства сюжетом. А тем, что в какой-то момент я перестал видеть в Одиссее героя древнего мифа.
Я начал видеть в нем ведущего. Человека, который ведет группу через пространство, которым сам не управляет.
И фильм вдруг стал совсем по другому восприниматься.
Море превратилось в групповую матрицу. Оно больше каждого отдельного человека. В нем есть течение, штиль, шторм, глубина. Можно быть опытным капитаном, знать свой корабль — и все равно невозможно приказать морю успокоиться. Так же и в группе: ведущий занимает особое место, но он не над процессом. Он внутри. Тоже тревожится, ошибается, злится, соблазняется властью, хочет быть тем, кто всех понял и спас.
Корабль стал для меня образом рамки. Рамка не делает путешествие безопасным. Она не убирает страх, зависть, агрессию, желание сбежать. Она просто создает возможность оставаться вместе, когда начинается море.
А сам Одиссей… Он совсем не идеальный ведущий. Да, он умен. Он выдерживает невероятное. Иногда действительно спасает людей. Но ему отчаянно важно быть Одиссеем.
История с Полифемом меня снова зацепила. Чтобы спастись, Одиссей становится «Никем». И спасается. Но потом не выдерживает — и кричит циклопу свое настоящее имя и посылает стрелу. Будто мало сделать важное. Нужно, чтобы знали, кто именно это сделал.
Это так узнаваемо для психотерапевта. Иногда хочется быть тем, кто понял группу. Кто сделал точную интервенцию. Кто удержал процесс. Кто спас участника. И, возможно, зрелость начинается со способности иногда оставаться «Никем». Не исчезать, но выдерживать, что процесс принадлежит не только тебе.
Мешок Эола теперь тоже смотрелся мной иначе. Одиссей знает, что внутри. Остальные — нет. И группа начинает фантазировать: там сокровища, капитану досталось что-то особенное. Они открывают — и корабль снова уносит от дома. Можно обвинить спутников. А можно спросить: что происходит с группой, когда все знание сосредоточено у ведущего? Что рождается между нами, когда один «знает», а остальные должны доверять? Зависть? Подозрение или желание разрушить само знание?
Сирены — как желание, которое нельзя просто запретить. Одиссей не уничтожает его, а привязывает себя к мачте. Почти идеальный образ рамки: «Я могу это чувствовать, могу этого хотеть — но мне нужна форма, которая не даст мне разрушиться».
Сцилла и Харибда — про момент, когда нет хорошего решения. Есть только возможность выдержать ограниченность и выбрать потерю, с которой придется жить. Жить нам всем.
А возвращение Одиссея домой… Это не возвращение победителя. Домой возвращается совсем другой человек. И узнают его не по героическим рассказам, а по шраму. Не по имени, не по роли, не по истории о достижениях. А по следу того, через что он действительно прошел.
И Пенелопа. Она все это время ткет полотно, а ночью распускает его. Я вдруг подумал о том, как мы думаем после группы. Выходишь и кажется: «Я понял, что сегодня происходило». А через несколько часов начинаешь распускать собственное красивое объяснение в супервищионной группе или в записях. Может, все было не так. И снова ткешь. Хорошее аналитическое мышление, наверное, в этом и состоит: не только создавать смысл, но и иметь мужество распустить слишком быстро созданный смысл.
Я шел смотреть большое кино про Одиссея. А вышел с мыслями о группах, ведущих, власти, зависимости, границах и возвращении домой.
И с одной мыслью, которая осталась сильнее остальных: хороший ведущий — не Одиссей, доведший всех до Итаки.
Наверное, хороший ведущий помогает группе постепенно обнаружить, что море нельзя контролировать, корабль не всемогущ, капитан не всезнающ — и способность думать о происходящем должна перестать принадлежать одному человеку. И распределиться между всеми.
Может быть, это и есть главное путешествие группы: от «веди нас» — к «мы можем идти вместе».